Воскресная школа ЛЕТУЧИЙ КОРАБЛЬ
Про*верка&&шрифта'= Про*верка&&шрифта'=

АКТУАЛЬНЫЕ ВОПРОСЫ ИЗУЧЕНИЯ ПРАВОСЛАВНОЙ КУЛЬТУРЫ.
Материалы Международной научно-практической конференции
«Славянские культуры: истоки, традиции, взаимодействие»
IX Кирилло-Мефодиевских чтений.
Москва-Ярославль, РЕМДЕР 2008.
С. 47 – 56.

свящ. Алексий Агапов (г. Жуковский МО).

1. Культурно-историческая ситуация Московской Руси во многом определила характер книжных справ в XV веке. В частности, особое внимание стало уделяться графической «правильности». Правильность мыслилась как максимально точное следование авторитетным южнославянским образцам. Многие исправления никак не влияли на произнесение слов. Важно было именно написание в согласии с южнославянской графической традицией

t ма1тfеа - t матfея

так начался процесс, в результате которого звучащий церковнославянский текст оказался подчинен орфографии. «Произносим так, как написано» вместо «на письме отражаем то, что произносится».
   С середины XVII века книжные справщики руководствуются, соображениями орфографической правильности и грамматической регулярности, что продиктовано стремлением к унификации корпуса церковных книг. Точный, правильный перевод представляется как новый подбор буквальных словарных соответствий между церковнославянскими и греческими формами и их последовательное применение. Кроме того, в никоновской справе сыграл свою роль фактор сознательного расподобления нового текста с предшествующей, отвергнутой, редакцией.
   В XIX веке формулируется новая проблема, ставшая в прошлом столетии уже по-настоящему актуальной – проблема понимания богослужения. В результате отказа от прежней русской традиции обучения грамоте в пользу новой европейской образовательной системы церковнославянские тексты становятся все менее понятными для носителей русского языка. (Традиционное обучение имело в своей основе развитие навыка чтения – озвучивания и понимания – богослужебных текстов.)
В XX в. редактирование богослужебных книг преследует целью именно устранение трудностей понимания. Наиболее заметные мероприятия в этом направлении были предприняты в 1907 – 1917 гг. синодальной Комиссией под председательством архиеп. Сергия (Страгородского).

2.
  Существует несколько направлений в поиске решения проблемы понятности богослужебного текста. Здесь традиционно выделяют консервативную и модернизаторскую линии.
  Консерваторы считают, что современное состояние книг полностью удовлетворительно. Необходимо лишь более глубокое «погружение» церковных людей в православную культуру (знакомство с текстом Священного Писания, с творениями свв. отцов, регулярное самостоятельное чтение ЦСл текстов, комментированных изданий).
  Модернизаторы языка, в свою очередь, делятся на архаизаторов, стремящихся вернуть ЦСЯ к состоянию дониконовских редакций, и русификаторов: из них одни прилагают усилия по редактированию церковнославянского языка, другие говорят о необходимости перевода богослужения целиком на современный русский язык.
  Полагаем, что можно выделить по крайней мере еще два смешанных направления.
  Представителей одного из них назовем – по словообразовательной аналогии с перечисленными выше – визуализаторами. Отказываясь вслед за консерваторами от редактирования богослужебных текстов, визуализаторы, однако, констатируют: большинству участников церковной службы (прежде всего, мирянам) ее содержание едва ли понятно более чем на треть. Кроме сложности самого церковнославянского языка, немалая дополнительная трудность заключается в необходимости восприятия молитв на слух. В качестве помощи предлагается снабдить всех желающих текстом каждой конкретной службы (возможно – с подстрочным переводом). Это может быть карманная книга (практика издания таких пособий известна) или файлы для КПК. В настоящее время ведется работа по созданию соответствующих программ и обработка текстов для перенесения в цифровой формат.
  Очевидно, что визуализаторы пытаются решить проблему не «объективной», а «субъективной» понятности: звучащий за богослужением текст остается прежним в своем качестве, но мирянину дается возможность обойти его непонятность.
  Предложения по редактированию переводов могут опираться на новую апелляцию к смыслу исходных греческих слов: нужен подбор новых адекватных и одновременно более понятных славянских лексических соответствий оригиналу. Сторонников такого подхода, назовем здесь «новыми классиками» («новыми» – поскольку ими обсуждается возможность внесения новых исправлений, а не просто пропагандируется активное знакомство с классическими языками). Генетическая зависимость церковнославянского от греческого не нуждается в специальном обосновании. Однако это направление лингвистической рефлексии идет дальше и представляет как бы «взгляд из Византии», рассматривает церковнославянский почти что как «иностранный для грека» и в любом случае – не только исторически, но и навсегда – как вторичный язык. Такой подход представлен, в частности, в интервью диакона Михаила Асмуса журналу «Нескучный сад» (№9 2007, с. 97 – 103).
  Следом за консерваторами в качестве основной причины непонимания церковнославянского языка «новые классики» видят то, что можно назвать леностью ума: существует лишь две-три грамматические конструкции, лишь несколько словообразовательных моделей, которые надо выучить и знать. Остальное нетрудно постичь по мере чтения – по контексту и т. п.
  Наряду с этим, «новым классикам» не чужд критический взгляд на тексты церковнославянской литургической традиции, в котором они стоят ближе к умеренным русификаторам.
  «Если славянский текст является памятником переводным, то необходимо, прежде всего, установить верность перевода! И если совокупность фактов говорит в пользу греческого оригинала, то славянские неудобопонятные места следует признать ошибкой перевода» (с. 102). «В первую очередь (прежде чем пытаться перевести всю службу на русский язык – А. А.) надо отредактировать существующие славянские тексты, чтобы исправить вкравшиеся в них за многие века ошибки. Кроме того, можно вынести на общецерковное обсуждение замены некоторых неудобопонятных слов и выражений, приблизив последние к современному русскому сознанию» (с. 97).
  В отдельных случаях предпочтение оказывается дониконовской редакции (сближение с позицией архаизаторов): древнее

Q ди1вное чюдо

на поверку точнее соответствует греческому оригиналу и одновременно звучит «современнее» правленого

Q пресла1вногw чудесе2

Таким образом, церковнославянские переводы оцениваются с точки зрения точности и понятности. Перевод тем точнее, чем выше степень словарного соответствия оригиналу, и тем понятнее, чем более отвечает состоянию современного русского языкового сознания.
  Однако эти категории – точность и понятность – выступая в качестве критериев оценки, сами нуждаются в уточнении в связи с особой природой литургического текста.

3.
  Рассматривая богослужебный текст, мы не должны забывать, что перед нами – текст поэтический. Это обстоятельство требует учета данных стиховедческой науки.
  М. Л. Гаспаров определяет стих как «речь, в которой, кроме общеязыкового членения на предложения, части предложений, группы предложений и пр., присутствует еще и другое членение – на соизмеримые отрезки, каждый из которых тоже называется “стихом”» (Гаспаров 2002, с. 7).
  Очевидно, что именно поэтическая форма отвечает жанру молитвы. Кроме того, стиховое членение (в случае церковного пения определяемое распевом, в случае декламации – интонацией) сообщает тексту определенную ритмическую структуру и тем активно влияет на его слуховое восприятие.
На наш взгляд, именно в объективном конфликте между привычкой видеть текст и необходимостью в церкви воспринимать его на слух – одна из главных составляющих проблемы понимания. И вместо того, чтобы пытаться разрешить этот конфликт в пользу визуализации текста (тем самым внося серьезное изменение в принцип соборности церковной молитвы), стоит озаботиться аспектом его устного воспроизведения.
  Действительно, молитвословия должны не только отчетливо слышаться всеми участниками службы, но и усваиваться – если не наизусть, то так, чтобы, будучи услышаны вновь, звучали как уже знакомые. В идеале должна обеспечиваться возможность произнесения звучащего текста следом за хором или чтецом («про себя» или даже вслух). В этой связи крайне важно, что соотнесенность стихов позволяет воспринимать текст не только «по горизонтали», но и «по вертикали»: стих (versus), в отличие от прозы, приглашает нас оборачиваться назад, возвращаться умом к услышанному выше. «Это разом повышает сеть связей, в которые вступает каждое слово, и тем повышает смысловую емкость стиха» (Гаспаров 2001, с. 7).
  Такая особенность стихотворной речи весьма облегчает задачу усвоения и самого текста, и содержащегося в нем богословского содержания. Значение ощутимого, воспринимаемого ритма в тексте, впрочем, гораздо больше, чем простое подспорье, «подпорка смысла». Ритм способен нести в себе «динамическую перспективу сотворческого созидания на основе… приобщенности… не раз и навсегда гарантированной и содержащейся в ритме, а проблематичной, не определенной заранее, а рождающейся здесь и сейчас… творческим усилием каждый раз снова и снова преобразуемой в рождающийся смысл <...> Ритм задает траектории объединяющего движения и сохраняет различную в каждом случае область неопределенности, порождая на стыках изменяющихся отношений порядка и беспорядка перспективу возможного формирования уникальных событий, – в частности, событий нового значения, восприятия, понимания как будто одного и того же слова или того же самого текста, – а в пределе – уникального события индивидуального существования в том же самом… мире» (Гиршман, с. 110 – 111). В разговоре о богослужебном тексте речь здесь должна идти о большем – об уникальном событии предстояния человека Живому Богу.
  Между тем современными редакторами и переводчиками сохранение поэтической формы богослужебных текстов устойчиво рассматривается как дело вторичное и факультативное. При переводе богослужения на русский язык именно поэзия первой «покидает здание», в чем нетрудно убедиться даже при беглом взгляде на недавно изданные книги (Православное богослужение 2007, 2008).
  Однако и в менее радикальных, зато имеющих куда более устойчивую традицию опытах редактирования церковнославянских текстов это так. Не только современные книжники, но и справщики никоновской поры стремятся сохранить буквальное лексическое и грамматическое соответствие оригиналу на уровне слова, но не на уровне стиха.
  Дониконовские тексты несут на себе устойчивое влияние византийского силлабического стиха, что крайне важно для сохранения распева. Причем в некоторых случаях (например, в каноне Пасхи) буквально сохраняется исходное количество слогов в стихе! В иных текстах – при невозможности буквально следовать в этом отношении греческому стиху – тем не менее продолжает последовательно соблюдаться (причем с поправкой на позднейшие изменения в церковнославянском произношении) раннесредневековый принцип антифонной силлабики – последовательность пар изосиллабических стихов или строф. Важным средством для сохранения принципа стиховой организации, видимо, служила грамматическая вариативность: употребление славянского аориста или перфекта на месте греческого аориста, прилагательного на месте Gen. subjectivus, использование краткой или полной форм местоимений, прилагательных и причастий и пр. Небуквальность синтаксических соответствий иногда могла давать оригинальную рифмовку (хотя и не требуемую жанром с обязательностью), которой нет в греческом:

дх7омъ - вэкw1мъ

(Dat. вместо греческого Gen.).
  Внесение в тексты исправлений в духе словарного соответствия оригиналу, оторванность от плана звучащего текста не может не разрушать стиха. Каждое новое исправление, не учитывающее исходного поэтического качества текстов, уводит это качество все больше «в тень». Каждое новое гимнографическое произведение, составляемое сегодня без учета поэтической специфики жанра, оказывается неудачным: оставаясь поучительным по содержанию – и в этом смысле «правильным», – не становится по форме «красотой Церкви», а это «правильным» уже назвать нельзя.
  Странно было бы считать утрату чувства стиха в молитве исполнением чьей-то злой воли. Таково объективное положение вещей: мы не только предпочитаем визуальное восприятие слуховому, и, соответственно, графику - звучащему слову. Наивный взгляд склонен рассматривать любой текст прежде всего прагматически, как носитель полезной информации. Отсюда – представление о первичной важности, большей содержательной значимости прозаической речи (язык новостей и т. п.) перед поэзией. Мы все больше утрачиваем навык к восприятию поэтической речи, не видя, что в ней пользы. Однако усвоение содержания богослужения по сугубо «информационным» каналам нашего сознания можно уподобить изучению иностранного языка, в то время как органичное восприятие поэтического слова позволит христианину стать полноценным носителем культурного языка Церкви. И сам жанр молитвословия, который никак не может соответствовать функциям жанра «информационно-познавательного», настойчиво требует отчетливой актуализации поэтической формы.

4.
  Говоря о церковной поэзии, во избежание недоразумений стоит специально оговориться, что речь не идет о строгой силлабо-тонике, которая никогда не была специфической для славянской (и, в частности, русской) литургической традиции. Более того, с самого своего появления в русской литературе (XVII – XVIII в.) силлабо-тоника воспринималась как принадлежность противоположного церковному (певческому) декламационного жанра «виршей» (Гаспаров 2002, с. 21).
  Традиционный русский «молитвословный стих» представляет собой свободный тонический стих (Гаспаров 2001, с. 156). Изначальное влияние греческой силлабики на церковнославянские тексты (как переводные, так и оригинальные), с течением времени ослабевая, практически полностью утратило свою актуальность. Сегодня невозможно говорить о реставрации исконного звучания церковнославянского литургического стиха. Однако при размывании любого строгого стихотворного метра остается то, что можно назвать «тенью стиха» (термином автор обязан ученому-филологу, поэту и переводчику О. А. Седаковой). Физический аппарат метра уже не работает, но действие, которое он произвел в словах, в их размещении, каким-то образом остается. Уловив эту «тень стиха» и подчеркнув ее при исполнении, чтец (или хор) могут, не претендуя на полную аутентичность, передать поэтическое качество текста в новой, актуальной форме.
  Однако эта задача оказывается дополнительно затруднена: исполнители литургических текстов видят на книжной странице не собственно стихи (короткие вертикально расположенные строки), а последовательность слов, набранных сплошной строкой – так обычно выглядит проза. Это создает дополнительную помеху в том, чтобы рассматривать богослужебный текст как поэтический, делает поиск стихоразделов проблематичным и, с другой стороны, произвольным. Приходится говорить уже не об исходном, а лишь об оптимальном стиховом членении песнопений. Причем de jure все возможные варианты сегментации должны быть признаны равноправными.
  Ошибочное представление о том, что проза «понятнее», проще поэзии, зачастую ориентирует церковное пение (при чтении в церкви используется певческая, вокальная интонация; такое чтение, в сущности, то же пение) на обычную речь в разговорной интонации. «Надо петь так, как бы вы это проговорили – естественно».
  Но чем менее строго организован ритм, тем более усложняется механизм его адекватной передачи. С этой точки зрения проза всегда сложнее поэзии. И наоборот: по возможности строго (в пределах, обозначенных тоническим стихосложением) ритмически организовав звучащий текст, мы сможем актуализировать его поэтическое качество и тем облегчить восприятие (слышание, понимание, усвоение).
  Таким образом, при устном воспроизведении церковнославянских текстов необходимо обращать внимание, прежде всего, не на «линейную понятность» (с одной стороны, на уровне словарной лексики, а с другой – на уровне предложения). Вместо этого важнейшей задачей следует признать поиск формальной (ритмической) соотнесенности, прежде всего, на уровне слога и синтагмы. Говоря в терминах стиховедения, это будет представлять собой стремление к возможной урегулированности свободного тонического стиха.

5.
  Известно, что длина речевого такта не должна превышать 10 слогов. Эту величину строки следует принять за основной ориентир как при тактировке хоровых песнопений, так и при церковном чтении. Более длинный стих требует внутренней паузы – цезуры, иначе его восприятие будет затруднено. Между тем при существующей манере монотонного церковного чтения длина бесцезурного периода может составлять 35-40 слогов! Иногда то же встречается даже при хоровом пении. Трудно представить, как при всей возможной четкости дикции исполнителей возможно воспринять столь длинный период текста, будь он даже и на русском языке!
  При сегментации текста необходимо учитывать такие часто используемые в литургических жанрах поэтические средства, как анафоры, синтаксический параллелизм, ассонансы (не исчезнувшие вовсе в результате книжных справ), нерегулярную грамматическую рифмовку. Появление в тексте одного или сразу нескольких таких явлений будет служить сигналом границы стиха (или полустишия). В качестве негативного примера приведем современный вариант обиходного распева кондака Благовещения, который не учитывает сразу нескольких очевидных факторов (синтаксический и смысловой параллелизм, грамматическая рифма) и содержит неверную сегментацию текста:

В8збра1нной воево1дэ победи6тельнаz/я4кw и3збавльшесz t злы1хъ/благода6рственнаz воспису1емъ ти2 раби2 твои2 бцdе

Предварительное сопоставление с греческим оригиналом часто может оказаться весьма полезным: сложный синтаксис не всегда дает возможность сразу прийти к окончательному выбору места стихораздела в церковнославянском тексте. Однако нередко задача сегментации решается прямо за богослужением, «с листа», греческие книги доступны далеко не каждому клиросу, греческий язык знаком далеко не всякому распевщику… Все же в большинстве случаев возможно провести оптимальную тактировку исходя из собственно церковнославянского текста.
  В некоторых случаях эта оптимальность с точки зрения адекватной передачи смысла может даже спорить с принципом аутентичности. Так, в 1-м тропаре 1-й песни канона Пасхи традиционное следование византийскому стиху таково:

Wчи1стимъ чу1вствiz и3 u4зримъ/ непристу1пнымъ свэ1томъ/ воскрcнiz хрcта/ блиста1ющасz и3 ра1дуйтесz реку1ща...

 

По понятной причине все чаще можно услышать иное исполнение:

Wчи1стимъ чу1вствiz и3 u4зримъ/ непристу1пнымъ свэ1томъ воскрcнiz/ хрcта блиста1ющасz/ и3 ра1дуйтесz реку1ща...

 

Сегодня клирошанами нередко бывает усвоена установка на приближение ритмики церковного пения и чтения к «естественной» ритмике обыденного, «прозаического» проговаривания. Эта манера чрезвычайно усложняет восприятие звучащего текста и делает почти недостижимым для слушателей полноценное участие в молитвословии (мысленное «произнесение следом» или общенародное пение). Простой опыт показывает: синхронное прочтение любого малознакомого текста даже для небольшой группы в 2 – 3 человека будет возможно только тогда, когда момент начала каждого слога будет предсказуем для всех участников. Для этого они спонтанно делят текст на такты, прибегают к своего рода скандированию. В результате в сильной позиции могут оказаться не только ударные, но и безударные слоги. Даже слоги в слабой позиции приобретают строго определенную длительность, соотнесенную с длительностью сильных слогов. Таким образом, произносимому тексту сообщается более предсказуемая ритмическая организация.
  Для современной русской произносительной нормы характерна резкая оппозиция по силе и долготе между ударными и безударными гласными. Безударные подвержены крайне сильной редукции. Как правило, мы произносим слово целиком: один ударный слог и еще «сколько-то безударных до и после». Ясно, что специфичность задачи устного воспроизведения церковнославянского текста с необходимостью требует отступать от этой привычки. Здесь за основную единицу ритма следует принять не целое слово, а слог, за основную семантическую единицу – не слово, а морфему.
  Следствием падения редуцированных в соответствующий период истории языка и дальнейшего изменения произносительной нормы в сторону редукции гласных стала проблема недостаточной вокализации слов – появление труднопроизносимых скоплений согласных (хотя правила церковного чтения по-прежнему декларируют недопустимость ассимиляции звуков по глухости/звонкости) и более частое, чем раньше, соседство ударных слогов.
  В результате преобладающая на сегодня школа церковного чтения дает такую сомнительную рекомендацию чтецу: различать при чтении ударные и безударные слова. Так, в молитве:

Свzты1й бо1же, свzты1й крэ1пкiй, свzты1й безсме1ртный,
поми1луй на1съ

– все нечетные слова окажутся «безударными»

 

Го1спода же бо1га на1шего того2 w3свzти1мъ, и3 то1й бу1детъ на1мъ въ стра1хъ: я4кw съ на1ми бо1гъ

(Песнь пр. Исаии, вел. повечерие).

В данной фразе (при беглом чтении она прозвучит как один речевой такт, без цезур!) на «безударность» обречены слова: «Бога», «того», «и той будетъ намъ», «яко съ нами». Либо иначе: «Бога», «освятимъ», «и той», «намъ въ страхъ», «яко», «Богъ».
  В реальности обязательной ударностью при описанной манере (весьма широко распространенной и носящей сегодня авторитетное название «уставного церковного чтения») будет обладать лишь последнее слово в речевом такте (который, напомним, может вмещать до 40 слогов)! И тогда нет ничего удивительного, если даже хорошо знакомый текст проскользнет мимо нашего внимания незамеченным.

6.
Продуктивным принципом ритмической организации и средством необходимой вокализации церковнославянского текста в богослужебной практике может стать учет исторических позиций редуцированных гласных «ъ», «ь», а также «й» в соответствии с законом славянского открытого слога.
  При чтении/пении редуцированные могут либо восстанавливаться:

въ вэ1ки, и4зъсъше, ми1лость свою2, пэ1снь бо1гу, дьне1сь съпасе1нiе

либо (чаще) «прибавлять» собственную «историческую» длительность звучанию предыдущего гласного (смé←ртьны←й), либо образовывать цезуру, устанавливая слева (на границе слов) «минус звука»: дьнéсь ^← съпасéнïе. (В приведенных выше церковнославянских примерах ъ и ь графически обозначены в их исторических позициях.) В результате становится возможным регулярное интонационное выделение не только всех ударных, но и безударных слогов в строке, чем создается дополнительное метрическое тяготение.
  Как показывает практический опыт, ритмизация и вокализация богослужебных текстов через учет редуцированных гласных не только не мешает слуховому восприятию как нечто экзотическое и избыточное, но, напротив, оживляет для слуха внутреннюю форму слова и ритм стиха и существенно помогает избежать редукции смысла при слуховом восприятии.


Библиография.
1. Гаспаров М. Л. Русский стих начала ХХ века в комментариях. М., 2001.
2. Гаспаров М. Л. Очерк истории русского стиха. М., 2002.
3. Гиршман М. М. Художественная целостность и ритм литературного произведения. Русский стих: Метрика. Ритмика. Рифма. Строфика. М.: РГГУ, 1996. С. 99 – 112.
4. Кравецкий Г. А., Плетнева А. А. История церковнославянского языка в России (конец XIX – ХХ в.). М., 2001.
5. Пожидаева Г. А. Певческие традиции Древней Руси. Очерки теории и стиля. М., 2007.
6. Православное богослужение: В пер. с греч. и церковнослав. яз. Кн. 1: Вечерня и Утреня: С прил. церковнославянского текста / Пер. свящ. Георгия Кочеткова, Б. А. Каячева, Н. В. Эппле; Сост. и предисл. свящ. Георгия Кочеткова. – М.: СФИ, 2007.
7. Православное богослужение: В пер. с греч. и церковнослав. яз. Кн. 2: Последование таинства евхаристии: Литургия св. Иоанна Златоуста: С прил. церковнославянского текста / Пер. свящ. Георгия Кочеткова, Б. А. Каячева, Н. В. Эппле; Сост. и предисл. свящ. Георгия Кочеткова. – М.: СФИ, 2008.
8. Успенский Б. А. История русского литературного языка (ХI – XVIII вв.). Мюнхен, 1987.